Познавательные публикации
От Алевтины - ЕгоруВ последний раз была в бассейне, тридцатого декабря - всего-то пять человек в воде, наверное. Может, к Новому году готовились, а может, электрики уже встречали его - все время выключали свет. В темноте стра-а-ашно! Но "а Егор?" - и плывешь, куда денешься! Хотя и жутко. Плыву и промелькнет молитвой, что ли: "Не устану, я же тебя люблю!" - и правда - не устаю, если успею это сказать. Успеет промелькнуть в сознании: "Пусть будут родители", а все остальное - о тебе. И это будет второй Новый год. Когда я-с тобой. Даже для поступления в институт требуется стаж два года. Сказал бы ты мне, что хватит, мол, тебе, Аля, бояться, живи - спокойно, никуда я от тебя не денусь. Только не сердись же ты, что я - учу, чего сказать. Знаешь же, что я на это - не посягаю. Только могу я о таком под Новый год помечтать ? А я тебя люблю. И ты мое солнышко. А времени - два часа ночи, что же мне не протянуть сейчас руку, не дотронуться до тебя, не почувствовать тебя рукой, губами... Каждому известно: истерические люди, позволяя себе распускаться, - оздоравливаются в своих "всплесках", а носящие боль в себе - не выдерживают раньше. Так что - во свое спасение - иногда буянь. Можешь кричать на меня. Ругай, проклинай, только тоже - разряжайся. Я люблю тебя. И боюсь этого твоего напряжения. Говорю о работе. Но ведь это так очевидно! Боже ж ты мой! И как же мне повезло! Такой счастливый сон! Прихожу к тебе домой - и не гонишь. И не сердишься. И обнимаешь меня! И тебе даже хорошо со мной. Проснулась и боялась пошевелиться, чтобы - не спугнуть это счастье в себе. И что еще человеку надо, если могут быть вот такие минуты!.. Вполне можно жить одному на необитаемом острове. Вот видела тебя в конторе неласкового, сердитого, "железобетонного". Ты знаешь, я тебя такого - больше люблю. Может, потому, что я тебя сначала таким увидела, в своей мягкости перед нами ты пото-ом, так нескоро - явился. А полюбила - такого. Доброта - она может быть и может не быть. А это - в тебе не уходит, это твое. И сейчас, когда изболелось за тебя сердце, когда жду чего угодно - для себя, я сейчас остро ощущаю, какая я счастливая: есть вот такой ты, и я тебя люблю. Только как дыхание - естественно и легко у меня опять на губах всегдашнее: Егорушка, родной мой, солнышко мое, я люблю тебя, я очень тебя люблю! И никаких швов, никаких склеек. Я так живу, так дышу. Ну, как сочиняет один товарищ свой исторический роман: как он дышит, так и пишет. Ты у меня такой стойкий и мужественный: как я у тебя ни вымогаю мысленно какой-нибудь "милостыньки", держишься твердо. Ну и правильно. Зато каждое твое доброе слово - ого-го что значит! Вот - хоть и без особой конкретности, но - от "чужих" - отделил, "родной" - повеличал! И - ликую по этому поводу. Да я тебя такого - и люблю. Когда ты и мне - "родная", и какой- то секретарше по телефону - я тебя, такого, тоже люблю но обидно-то! Сегодня утром - я еще с твоим "родная" - улыбаюсь, светло мне, счастливо, сегодня весь день у меня на губах мой "символ веры": Егорушка, родной мой, любимый мой!.. Сегодня я могу в мыслях протянуть руку - и дотронуться до твоей щеки, шеи. И рука моя - не пустоту ощущает. Чего же еще надо, да? И без этого, скажешь, вон как хорошо устроилась... Я люблю тебя. Я тебя люблю. Зато вечером в тот же день я вдруг повела себя таким храбрецом! Несколько ошалев после "родной", я как-то быстренько потеряла ключ от квартиры, который в мирное время имею привычку оставлять в дверях с наружной стороны. Что бы там ни было, а ночевать на улице можно, если б оставалась надежда, что утром-то я домой попаду! Походила по подъездам, пособирала ключи - ни один не подошел... Два народных умельца сказали мне, что дверь придется ломать. А как ломать, если я год нигде не могу замок купить - есть только амбарные! И вспомнила, что недалеко дом красят, машина со стрелой. Пошла, попросила, пожалели. Дело в том, что я вообще лет десять никаких каруселей не переношу, высоты боюсь - дико. Как-то рискнула сесть на самую детскую "ромашку", так сразу же закричала: "Снимите меня!" Трех-четырех летки смеялись. И еще сейчас вдруг совсем давление куда-то надевалось голова кружится часто и без каруселей. И вот... Ну, улыбнись, это правда было смешно? Ведь не каждый день входишь домой не через дверь, а через окно на третьем этаже. Да еще я - с моим-то страхом постыдным! Когда мне на следующий день умельцы поставили накладной замок и я, выйдя за почтой, тут же защелкнула "собачку" - уже обошлось без балкона: "собачку" сломать было не жалко, не так жалко, как замок. Хотя все равно пришлось замок искать, потом снова искать умельца и еще раз все приворачивать. А любить тебя - ты-то знаешь, как это не просто! И кто еще будет все это выносить: вот такой мягкий, улыбчивый - только бантик привяжешь, цветочек воткнешь - такой... ручной. А этот ручной так повернется, что все бантики-цветочки - ого где, а ты сама - на тучку заброшена. Такого полюби! А я тебя люблю. И не раскидывайся мною, пожалуйста. И пусть тебя кто- нибудь так узнает, как знаю я. Я готова опуститься на колени и молиться: Егорушка, родной мой, ну пусть я у тебя буду! Только пусть я у тебя буду! Я не могу без тебя. Ты можешь меня спросить снова и снова: "Зачем я тебе нужен?" Мне на это просто ответить: чтобы жить. Ты мне нужен, чтобы я жила. Чтобы была - собою. Чтобы чувствовала себя счастливой. Несчастной - тоже. Чтобы -радоваться, что живешь. Мне уже совсем нельзя без тебя, Егор. Самодеятельный романс о вреде ласкового слова, который (вред) хочется испытывать снова и снова Ты нежно впредь меня не называй, Ведь для тебя "родная" ничего не значит! А для меня - на миг мелькнувший рай Враз обернулся пеклом адовым, горячим. Не возвратится больше никогда Покой душе смятенной и мятежной. И будет сердце исступленно ждать: Когда? Когда? Чтоб ты еще хоть раз назвал меня так нежно. Я уж и всякой травкой себя чувствовала, и различными представителями фауны. И собачкой, для которой верх блаженства, - подать хозяину брошенную палку (не от послушности, не от того, что так учили, а от разрывающего грудь желания что-то сделать для него приятное), и - много неги. У меня сложились собачьи стихи: - "Туда нет входа!" - Так людям, не собакам? А я ведь пес, у двери посижу. Под дождиком немного поброжу. Я разучилась - я не буду плакать, Ведь я собака, и да будет так! Я стерегу тебя от всех собак! Самый большой у нас на Васильевском острове ньюфаундленд - Фрэнк. Я таких нигде не видела. Однажды его жестоко оскорбил Петя Колосов из ВСЕГЕИ: увидев на улице Фрэнка, пошел к нему, заискивающе приговаривая (думал, что это собака директора): "Маша, Маша!" На выставках собачьих у этого Фрэнка отмечали два недостатка: очень большой и еще "излишне очеловечен". Вот беда-то: излишне очеловечен! Не просто исполнитель команд, а еще что-то там чувствует, переживает и т.д. Смешно, ага? У меня потребность - пояснять: смешно не то, что он тонко чувствует, а что это отмечают как недостаток. Про себя это я говорю, не про Фрэнка. Я нынче поняла так ясно, откуда появилась эта версия: о ребре Адамовом. Очень достоверно древние передали эту зависимость одного человека - женщины - от другого - мужчины. Улыбнись мне! А то мне приходится перешивать одежку - свой сорок восьмой на какой-то не свой - далекий. А машинка не работает. Шить приходится просто иголкой, все руки исколола! И женщины наши все пристают: на какой диете сижу? Будто я сижу на ней! Вот сейчас я с интересом думаю про "уходящих в мир иной". Которые по собственной инициативе. (Да нет, ты не посчитай меня за совсем глупую - это я не в качестве какого-то там шантажа и не на предмет выбивания слезы. Я ж не глупая у тебя. Часто - даже наоборот). Просто, я вот будто вошла в их дом, осматриваюсь, и - так все понятно, даже близко. Эгоисты ужасные, ага же? Так просто: взял - и нет ни тебя, ни мук твоих, ни любимых, ни обожаемых. Тихо и спокойно. Вот ведь странное создание - человек! Такое выбирают единицы, а прочие-то - и страдают, и сгорают. Очень хочется, Егор, пойти в больницу и попросить дяденьков-хирургов о такой операции: пусть бы грудь разрезали, подключили свою аппаратуру. Вот пожить бы хоть день-два, а лучше - три с механическим сердцем! Чтоб железное! Чтоб - не саднило, не ныло, не болело. Никаких тебе любовей ненавистей, ничегошеньки. И чтоб эти два-три дня все в эту раскрытую грудь водичку лили да лили: пусть бы промывалось, смывалось все наболевшее, сгоревшее. И вообще - чтоб срезали все, что нездорово. Анекдот есть про человека, который несколько раз приходил в мастерскую и всякий раз заказывал что-то противоположное вчерашнему. Юмор - в финале: Послушайте, а вы не псих? - Да, а что? Мне это - "Да, а что?" приходится употреблять. Удобная фраза - и отпадают последующие вопросы. Ничего ты не понимаешь. Если бы мне можно было быть с тобой пять-семь дней (да еще и не чувствовать себя вот-вот перед смертью: вот еще пять минут, еще три минуты осталось!..), мне кажется, можно после этого или всю оставшуюся жизнь ходить и счастливо улыбаться, или - вообще не жить: такое счастье было - и ничего уже не надо. Ты не сердись. Я не могу о другом. Ведь психически больные не меняют своих идей: или он Наполеон, или - "на волю! в пампасы" У меня ты - моя идея-фикс, и я так же рвусь к тебе и ничем другим не могу жить. Я за все тебя люблю. Я могу страдать из-за тебя: "Ну как ты можешь, ну почему ты такой?!" Вот был ты сердит. Мне на тебя смотреть неловко, мне тебя и жалко, и обидно за тебя, и сержусь: зачем ты со мной-то так? Я люблю тебя, когда ты - мягкий. Я люблю тебя, и когда ты рассерживаешься на меня. Я люблю тебя - и сильного, и мудрого. И люблю тебя - для меня смешного, наивного, мальчишку. Я много тебя какого люблю! Я тебя люблю. Сначала я сразу почувствовала силу твою. Я ее знаю. Но я знаю в тебе и другое, детское, и от этого знания - изнывает душа, и я молю: Господи, дай мне эту возможность - его голову прижать к себе, защитить! Верую: прикоснулась бы щекой к твоей груди, дотронулась бы губами, провела рукой и тебе стало бы легче, спокойнее. Я же люблю тебя, Егорушка! Нет, я не про "ворованную" любовь - что ты, что ты! Я и не краду, и не краснею, тут у меня убежденность полнейшая: я твоя, для тебя, и любить могу - только тебя, и реализовать себя по-настоящему могу только в этой любви тут никто другой на твоем месте не мог бы быть (красивее тебя, умнее, совестливее, добрее и т.д., могут быть, но мне нужен именно вот такой - ты). Какое уж тут воровство! Я не могу на тебя ни посмотреть - чтоб тебе стало тепло и ты улыбнулся, ни прикоснуться - так, чтоб тебе стало спокойнее оттого, что у тебя есть надежный такой... товарищ. Ничего не могу в своем далеке. Как калека обрубок, без рук, без ног. И похромала в бассейн, куда перед этим решила не ходить. (Тапочки приготовленные забыла дома, зато десять раз проверила, взяла ли купальник). Плавала без остановок, без стояния у бортика, весь час, и ничего не болело, и ничего не кружилось, и сейчас - улыбаюсь, и уже не очень уверенно показать могу, где болело недавно. Я люблю тебя. И, пожалуйста, когда я тебе этого не говорю, когда я не пишу тебе несколько дней, не надейся, что это может пройти, погаснуть, раствориться в этой жизни - далеко от тебя. Разве можно на меня сердиться? Вовсе нет! Какой может быть с меня спрос: живу-то в условиях совершенно противоестественных, не холю тебя, не лелею. Это что нормальные условия для жизни? Это то же самое, если кого водоплавающего - на сушу выбросить, летающего - к какому-нибудь кроту-барсуку в норку подсадить? Я ж тебя люблю. И ты мое солнышко. И еще свет в окошке. И еще на тебе сошелся клином белый свет. И еще - что там еще было? Все-таки верю, что тебе -ив твоих человеческих заботах, и во взаимоотношениях не со всем человечеством, а с конкретными близкими, капелька моей теплоты была бы вовсе не лишняя, даже - нужная. И я - из того, недополученного. Я-не тот человек, который способен поразить твое воображение, сразу потянуть к себе (как это было у меня - с тобой). Зато у меня есть другое достоинство: я люблю тебя. И поэтому я тебе нужна. И я для тебя - человек послушный и управляемый. Ты можешь повернуть меня в любую сторону (только не от себя!) - и это не постыдная покорность, это счастливейшая потребность - полностью подчиняться тебе. Боже мой, какое это счастье, что у меня есть эта пленка! Когда я тебя слушаю, твой взаправдашний голос - умираю же совсем от этого блаженства, ужасно хочется обцеловать магнитофон, эту коробочку, в которой - твой голос. Я люблю тебя. И фото есть! Я все-таки, наверное, не очень долго еще продержусь, это невозможно - жить с такой любовью - заталкивать ее назад, в себя - рукой, двумя. Ноу меня, кажется, кончаются силы. Ничего я не могу делать, ничем не могу заниматься. Только тобой. Даже не надо глаза закрывать - чуть сосредоточиться, совсем небольшое усилие - чуть резкость поправить - и такой ты настоящий, такой ты - не с фотографии - взаправдашний - рядом! Господи, да материализуйся же у меня в доме! Нет, я не права: у меня нет чего-то конкретного, где я хотела бы с тобой быть. Какая разница: ведь если ты со мной, "где" может быть чем угодно: и горы, и пещеры, и пустыня, и тайга, и никого, и многолюдье (рядом с тобой я других разве замечу!). Нет, одно, пожалуй, условие: чтоб не было очень-то красивых женщин рядом. Я тебя, естественно, как-то не могу представить - ничего не делающим (так же не могу представить, что мне - самой! - можно добровольно от тебя отойти, отказаться). Поэтому вот так бы хотела: чтоб и дело делалось, и мне можно было с тобой рядом быть. Собственно, и это - утешительный фактор: живем на одном с тобой континенте. Было бы хуже, если бы я - здесь, а ты где-нибудь в Австралии. Жутко повезло! Да же? Кажется, я уже забыла, что представляла собой до тебя, столько во мне определено тобою - без прямых твоих "указаний". Все во мне и все вне меня: и снег, и ветер, и солнце, и общественный транспорт, и любая мелочь, воспринимаются через тебя. Тут - разрушение возможно, пожалуй, лишь на химическом уровне: растворить меня самое, разрушить мое соединение атомов. А я ведь живу-то с настроем на долгую, длинную дистанцию, и впереди-то видится еще не менее пяти десятков лет. Егор, ты не объяснишь мне, почему у людей по графику биоритмов иногда бывает разум в минусе, а эмоции - в плюсе, а у меня - только так, без всякой смены? Чего мой-то организм никаких графиков не соблюдает?! Я всегда люблю тебя, и чувствую это - обостренно, и никакого притупления! А что касается разума - всего-то секундная вспышка и все в одном направлении - ослепительно сжигающе: я люблю тебя. Я не знаю, что болезнь, что норма, попробуй тут разберись. Если я любящая тебя, - больная, - то так не бывает, в любом больном организме есть хоть крохотный островочек - здоровый. У меня нет. Тогда я не заболевший, а сама болезнь, какая-то персонификация болезни. Как у этого, у Шефнера - в "Лачуге должника": бегали там такие... зверики, жуткие типы. Ну, а если мое состояние - здоровое состояние?.. Знаешь, вот приснилось такое: мороз, холодища - и посреди степи - какое-то пристанище. И это не доходит, и - настежь окна, дверь - а вдруг долетит ? Метель, мороз, а я - топлю, она, печь, горит, и все - настежь, в степь, во поле чистое. Ну, опять же. Сизиф этот - камушек на горку закатывал. Боже мой, сколько времени минуло, а Сизифы - не переводятся, все тащим эти камни, вкатываем!.. Во мне сосуществуют "три любви" к тебе: хочу помочь тебе, изнываю без тебя, тревожусь за тебя! А рядом - вечное, постоянное: как это ни смешно, ответственность, и - ни на секунду не усомнившаяся - готовность загородить собой, защитить, поддержать - это материнское. И еще: таким своим, разным, таким близким, наверное, может ощущать, воспринимать человека только жена. А чувствовать его богоданной защитой - только дочь. Вот такая я у тебя и есть одна в трех лицах. Я женщина. Твоя женщина. Вот что всегда всего обидней-то: любовь моя остается только в словах, этакая "бумажная" любовь. Все мимо тебя, все из печки - в степь. Столько и силы, и нежности, и много чего доброго и - нужного тебе! - так и пропадает "невостребованным", нереализованным, неиспользованным. Ну знаешь ты, что я есть, так что это в сравнении с тем, что я могла бы тебе дать! Ни согреть, ни помочь - ни рукой, ни плечом. Мне совсем не так уж и нужно твое внимание, я - привыкла, я могу - без твоего ко мне чего-то там доброго, теплого. Но то, что я не могу ничего тебе-то, столько-то много, дать - вот что больнее-то всего. До чего же дурацкое у меня положение! Я люблю тебя. И не расстаюсь с тобой ни на минуту. Утром, днем, ночью, на работе, на улице - ты рядом, до тебя - почти можно дотронуться. Вижу твое лицо, твои руки - так вижу! Прикасаюсь к тебе. Ты со мной, всегда со мной. Говорю с тобой, улыбаюсь тебе, люблю тебя. Все остальное - временное, необязательное, потому что главное в этой жизни - это ты. Вовсе я не оголтелая. Я добрая, я мирная, я веселая, я очень хорошая, я такая, какую тебе только и надо. Я твоя, я для тебя, я дышу тобой, я только - о тебе. Ну что тут - плохого-то?! Я не оголтелая баба, я - в тебя влюбленная, я - любящая тебя, я тобой пропитана, пронизана, я каждую секунду с тобой, я не бываю без тебя, Егорушка. Не могу тебе сказать: "Живи спокойно, я уйду". Я не могу, я не уйду, Егор. Это - не от эгоизма, не от жестокости. Единственно возможная форма моего существования - любить тебя. Но срабатывает естественное чувство: потребность защитить тебя от всех возможных бед, покушений - в том числе, следовательно, и от меня же самой. С ума сойти! Потому что при всей моей подчиненности этому - "я люблю", определяющем всю мою сегодняшнюю жизнь, основное здесь не в этом - я люблю ТЕБЯ. Вот ситуация! Что-нибудь понимаешь? По-моему, мужчины не то чтобы не способны понять женской психологии, а - делают вид, что не понимают, поскольку так - удобнее. Дурацкая ситуация! Без тебя я не могу. Это не прихоть, не каприз, не вбитая в голову навязчивая идея. Я ничего не хочу, все - в тебе, и все интересы, и весь смысл - какая операция могла бы тебя из меня удалить?! Полностью обновить кровь? Но ты - если б ты был только в крови! А кости? С ними что делать?.. Но, с другой стороны, и прийти к тебе тоже не могу. Умереть любя? Но почему-то не умирается. Не понимаю: почему в XIX веке умирали от любви, а я живу? Почему была от тоски но любимому человеку чахотка, а у меня ее - нет ? Какое простое и точное русское выражение: умер от разрыва сердца. Сердце разорвалось. Наверное, мне это не грозит, потому что такое может случиться с крепким, здоровым сердцем. А у меня оно изболевшееся и потому привыкшее. Способен ли ты понять, представить, как губы, лицо, грудь изнывают от невыносимого желания - уткнуться носом в твою шею, в грудь, прижаться к тебе! Чувствуешь это до задыхания, физически, и невозможно от этого избавиться. Ну хоть на две минуты возьми меня, хоть на минуточку! Чтоб суметь вдохнуть, чтоб дальше-то - выдержать! Такая бездна, куда я и сама не заглядываю: страшно. Своими руками ее начала рыть, сознательно. Да если бы пожалела! На деревню дедушке. Ванька Жуков. Собственно, я и не переставала тебе писать. Зимой, весной. Последний раз поздравила с днем рождения и просто без поздравления - писала все время. Сегодня такое счастливое утро: я тысячу лет не видела тебя во сне. А сегодня, наконец-то, появился! Будто был день рождения, твой. И было много молодежи, может, студенты. И к тебе нельзя было подойти. Потом, наконец-то, все ушли. Захожу - лежишь, руки за голову. Села на пол, смотрю. Улыбнулся, и я стала обцеловывать твое лицо. И проснулась. И побежала на работу счастливая. Так немного-то и надо: чтобы улыбнулся. Мне улыбнулся. |
Обратите внимание на похожие материалы:|
|
|
|
Необходимо и достаточно